Для русскоязычного читателя д’Артаньян француз. Вопрос обычно на этом заканчивается. Он приезжает из какой-то далёкой французской провинции в Париж, поступает на королевскую службу и становится одним из самых знаменитых французских литературных героев.
Но для XVII века такое восприятие слишком современно. Д’Артаньян прежде всего гасконец. И это у Дюма не случайная характеристика места рождения, вроде указания, что человек приехал из Тамбова в Москву. Его происхождение определяет характер, круг знакомств, манеру поведения и, что особенно интересно, механизм его попадания на королевскую службу.
Исторический Charles de Batz de Castelmore, будущий д’Артаньян, родился около 1612 года возле Лупьяка в Гаскони. Когда он отправился в Париж «брать службу», он двигался по дороге, которой до него прошли многие молодые дворяне французского юго-запада. Музей армии в Париже прямо называет исторического д’Артаньяна, героя Куртиля де Сандра и персонажа Дюма тремя вариантами одного типа- cadet de Gascogne, молодого гасконца, приехавшего в столицу делать военную карьеру.
Но самое интересное начинается, когда мы посмотрим не на одного д’Артаньяна, а на его окружение. У Атоса, Портоса и Арамиса действительно существовали исторические прототипы: Armand de Sillègue d’Athos d’Autevielle, Isaac de Portau и Henri d’Aramitz. Все трое происходили из Беарна. Государственный исторический ресурс Domaine de Sceaux прямо указывает на это и одновременно отмечает их связи с Jean-Armand du Peyrer, графом де Trois-Villes, историческим де Тревилем.
Получается любопытная картина. Д’Артаньян- собственно гасконец. Атос- беарнец. Иссаак де Порто, будущий Портос- родился в По, столице Беарна. Анри д’Арамиц, прототип Арамиса, тоже беарнец. Де Тревиль- уроженец Олорон-Сент-Мари в Беарне. То есть вокруг капитана королевских мушкетёров мы видим не случайный набор французских дворян, а плотную группу выходцев с одного юго-западного пограничья. Причём для людей того времени противопоставление «гасконец- беарнец» существовало, но в общефранцузском военном и литературном представлении они одновременно входили в гораздо более широкий тип гасконского кадета.
Это не современная попытка задним числом всё смешать. В каталоге выставки парижского Музея армии специальный раздел о реальных Атосе, Порто и Арамице так и называется: «Athos, Portau, Aramitz… figures de Gascons». А сам музей пишет, что д’Артаньян, его товарищи, Тревиль, Гассион, Грамон и другие принадлежали к мелкому гасконскому дворянству, младшие представители которого ехали в Париж «брать службу». Тут же уточняется: это были дети Беарна и Бигорры. Поэтому Иссаака де Порто вполне допустимо называть гасконцем в том широком историко-культурном смысле, в котором это делали французская военная традиция и позднее литература. Если же нужна географическая точность- он беарнец из По. И здесь становится понятнее сам феномен мушкетёров. Де Тревиль собирал не просто хороших солдат. Исторический де Тревиль сам прошёл классическую дорогу юго-западного служилого дворянина. Он приехал в Париж, поступил в гвардию, сделал карьеру и в 1634 году стал капитан-лейтенантом королевских мушкетёров.
После этого вокруг него начали появляться люди из той же среды. Атос был его родственником. Арамис- кузеном. Портос пришёл по рекомендации Франсуа де Гийона де Эссара, связанного с Тревилем семейными отношениями. Источники поэтому позволяют говорить не просто о землячестве, а о настоящей сети родства, рекомендаций и патронажа, через которую молодые юго-западные дворяне попадали на службу. В этом смысле Дюма придумал значительно меньше, чем принято считать. Он изменил даты, заставил людей встречаться раньше, чем они могли встретиться в реальности, перенёс исторического д’Артаньяна во времена Ришельё. Но сам социальный механизм он уловил точно. Молодой человек приезжает издалека в Париж практически без денег. Он не идёт наугад искать место. Он идёт к своему. А этот «свой» уже командует одним из наиболее престижных подразделений королевского дома. За ним стоят другие земляки и родственники.
Так появляется цепочка:
провинция — землячество — рекомендация — военная служба — личная верность командиру — служба монарху.
Именно такую систему мы видим за романтической оболочкой «Трёх мушкетёров».
Почему именно гасконцы
У французского юго-запада была давняя военная репутация. Само выражение cadets de Gascogne постепенно превратилось почти в социальный тип. Причина была вполне материальной. В дворянской семье основное имущество наследовал старший сын. Младшему требовалось искать карьеру. Для небогатого дворянства удалённых районов одним из наиболее естественных путей была военная служба. Париж давал то, чего дома не было: деньги, покровительство, чины, придворные связи и шанс подняться значительно выше своего происхождения.
Музей армии именно этим объясняет движение «детей Беарна или Бигорры» в столицу и отмечает, что некоторые из них доходили до высших армейских должностей. Получался своеобразный кадровый резерв монархии.
Молодой гасконский дворянин часто был беден.
У него не было большого состояния. Не было влиятельной позиции при парижском дворе. Не было собственной столичной клиентелы. Зато были дворянское происхождение, военное воспитание, честолюбие и необходимость делать карьеру. Для короля такой человек был чрезвычайно удобен. Своим положением он был обязан не старой придворной группировке, а непосредственно службе. Чем выше он поднимался, тем сильнее становилась эта зависимость.
Историческая судьба самого д’Артаньяна почти идеально показывает результат. После роспуска мушкетёрской роты он перешёл к Мазарини, выполнял деликатные поручения, сохранил верность власти во время Фронды, затем при Людовике XIV стал фактическим командиром первой роты мушкетёров и погиб при осаде Маастрихта. Парижский Музей армии особо подчёркивает его верность Мазарини и королю в годы политических потрясений.
Это уже не литературный характер. Это модель службы.
Но были ли они французами?
Вот здесь современная терминология начинает мешать. Конечно, невозможно просто заявить, что д’Артаньян «не был французом». Он служил французской короне, являлся её подданным и сделал карьеру внутри французского государства. Но столь же ошибочно переносить на 1620-е годы современное представление о единой французской национальной идентичности. Беарн, например, сохранял фактическую политическую отдельность чрезвычайно долго и был окончательно присоединён к французской короне только в 1620 году, при Людовике XIII. Национальный музей замка По именно так характеризует это событие, как rattachement du Béarn à la France.
Иссаак де Порто родился в По в 1617 году. То есть будущий прототип Портоса родился ещё до этого окончательного присоединения. Это небольшая, но очень показательная деталь.
Ещё важнее язык. Гасконская речь- не местный вариант французского языка. Гасконский относится к окситанскому языковому пространству; французское Министерство культуры выделяет gascon среди основных разновидностей окситанского. Беарнская речь относится к тому же гасконскому языковому массиву- в лингвистических исследованиях прямо используется понятие occitan gascon béarnais. Поэтому молодой дворянин из Беарна или Гаскони, приезжавший в Париж, действительно оказывался не просто сельским французом со смешным акцентом. Он приходил из другой региональной языковой среды, с сильной собственной идентичностью и исторической памятью.
При этом французский язык он мог знать прекрасно. Одно другому не противоречило.
В этом смысле Дюма читается иначе. Когда д’Артаньян приходит к де Тревилю, современный читатель видит встречу провинциального юноши с важным французским офицером. Для человека XVII века ситуация была богаче.
Молодой гасконец приходит к человеку с того же юго-запада, который уже сделал невероятную карьеру при короле.
Рядом служат другие южане.
Дюма постоянно играет этой идентичностью. Его д’Артаньян вспыльчив, горд своим происхождением, мгновенно реагирует на насмешки над Гасконью, а сам король шутит о бедности гасконцев. В одном из эпизодов Дюма даже заставляет Людовика XIII назвать героя «беарнцем», после чего разговор немедленно переходит к гасконцам. Для автора XIX века эти категории очевидно существовали одновременно- как местная идентичность и как более широкий литературно-военный тип.
Не менее интересен Бикара.
В романе Дюма прямо называет его гасконцем. Но Бикара служит уже не у де Тревиля, а среди людей кардинала. Это важная деталь. Гасконцы не были какой-то национальной гвардией, коллективно служившей одному хозяину. Скорее перед нами регион, поставлявший военному аппарату монархии особенно много профессиональных бойцов.
Один оказывался человеком короля. Другой- кардинала.
Третий- в гвардейском полку.
Но социальный источник оставался сходным.
Периферия у самого трона
Здесь возникает более широкий исторический механизм. Монархия не всегда стремится окружать себя исключительно представителями центральной элиты. Иногда ей, напротив, выгодны люди с периферии. У них слабее связи со столичными аристократическими группировками. Их карьера сильнее зависит от государя.
Они связаны между собой землячеством и военной корпоративностью. Они могут быть культурно отличны от населения столицы и при этом исключительно лояльны государству.
Во французской истории ещё более чистым примером были швейцарцы. Швейцарская гвардия действительно состояла из иностранцев и потому представляла собой совершенно иной юридический случай. Но политическая логика похожа: вооружённый человек, чьё положение непосредственно связано с монархом, способен оказаться надёжнее части собственной придворной аристократии.
С гасконцами механизм был мягче. Это была внутренняя военная периферия, постепенно интегрировавшаяся во французское государство.
Поэтому проводить прямой знак равенства между гасконцем XVII века и представителем современного национального меньшинства нельзя. Но сравнительная аналогия понятна. Человек может говорить на государственном языке, служить государству, носить его форму и быть лично предан верховной власти, не переставая при этом ощущать себя представителем отдельной региональной или этнокультурной общности.
И такая отдельность иногда не уменьшает, а усиливает ценность человека для центра.
Настоящие «Три мушкетёра»
И тогда привычное представление о романе начинает меняться. На его историческом дне находятся вовсе не четыре случайно встретившихся «француза».
Charles de Batz de Castelmore- гасконец.
Armand de Sillègue d’Athos- беарнец.
Isaac de Portau- беарнец из По.
Henri d’Aramitz- беарнец.
Jean-Armand du Peyrer de Tréville- тоже выходец из Беарна.
Французский Музей армии совершенно сознательно объединяет их как гасконские фигуры и одновременно напоминает, что многие мушкетёры вообще были гасконцами.
Дюма сделал из этого дружбу четырёх великих персонажей. Но под литературой просматривается реальная структура XVII века: юго-западное дворянство, родственные связи, землячество, личное покровительство, армейская служба и дорога из далёкой провинции прямо к королевскому двору.
Поэтому знаменитая формула «один за всех и все за одного» воспринимается несколько иначе. Это не только красивая литературная клятва. За ней угадывается психология людей, приехавших в огромный и чужой Париж из одной далёкой воинской периферии и привыкших держаться друг за друга.
И, пожалуй, именно этого чаще всего не замечает русскоязычный читатель «Трёх мушкетёров».
Для него д’Артаньян француз.
Для Парижа XVII века он прежде всего был гасконцем, приехавшим служить королю.
Лев Зимой