Расхожее отождествление «монголов» эпохи Чингисхана с современными жителями Монголии является следствием проекций Нового времени на прошлое и не соответствует исторической реальности XIII века. В период становления Монгольской империи «монголы» не представляли собой народ в этнографическом смысле. Этот термин обозначал военно-политическую конфедерацию родов, объединённых вокруг династии Чингизидов, и включал в себя самые разные родоплеменные группы − кереитов, найманов, джалаиров, татар и другие племена.
Все эти народы и племена различались по происхождению, языковым особенностям и культурным традициям. То есть, принадлежность к «монголам» была статусом имперской лояльности и включённости в улус, а не устойчивой этнической идентичностью. Уже после распада Империи Чингисхана эта надэтническая конструкция закономерно исчезла. Имперские идентичности не передаются автоматически как «народ»: они либо трансформируются, либо растворяются в новых политических и культурных средах.
***
Современное население Монголии в подавляющем большинстве составляет народ халха − конкретный этнос, сложившийся лишь в XVI-XVII веках, уже в постимперскую эпоху, под сильным влиянием буддизма, цинской политики и локальных степных традиций. В этом смысле халха являются не «прямыми потомками монголов Чингисхана», а поздним народом, сформировавшимся после утраты имперской идентичности. Показательно и то, что само название «Монголия» как государственно-национальное закрепляется лишь в Новое время и окончательно − в XX веке с образованием Монгольской Народное Республики. Проецировать его на XIII век означает подменять исторические категории.
На этом фоне принципиально важно, что единственным улусом Чингисхана, чьё наследие оказалось непосредственно встроено в современный евразийский мир, был Улус Джучи. Именно здесь имперская надэтническая модель не исчезла, а трансформировалась в устойчивые политические и социальные формы. В пространстве Улуса Джучи произошла ранняя тюркизация элиты, сложилась ордынская модель власти, была принята исламская традиция, а чингизидская династическая легитимность продолжала функционировать столетиями.
Из этого пространства вышли постордынские государства и этнополитические общности, ставшие основой современных народов Евразии − казахов, татар, башкир, ногайцев и других. В отличие от Восточной Монголии, где имперская идентичность была утрачена и заменена поздней этничностью, Улус Джучи сохранил и переработал саму логику имперского пространства − власть через род, землю, степную элиту и династическую преемственность. Именно поэтому монгольская империя была не «национальным государством», а евразийским надцивилизационным проектом, и именно через Улус Джучи её наследие перестало быть эпизодом XIII века и стало структурной частью истории и современности Евразии.
Nomads of the Great steppe
TEREF