У каждой революции есть свой «граф Вишенка». Этот парадокс довольно частая «забава» революции, питающей слабость к тем, кто никак не должен был оказаться в её бушующих рядах. Но тем не менее оказался. Причины разные: от идейной расположенности, амбиций, ненужности в своей среде до обиды на родителей и просто блажи молодости и идеализма. У иранской революции был свой «граф Вишенка». Садек Готбзаде происходил из очень богатой семьи лесопромышленников. Семья была близка к монархическим кругам. По программе шаха молодой Готбзаде получил блестящее образование в дипломатической школе Джорджтаунского университета. Несмотря на своё высокое положение при монархии, сам Готбзаде был убеждённым республиканцем. Прославился тем, что сломал нос шахскому послу на приёме в США. Готбзаде завоевал доверие революционеров и вступил на стезю революции.
В 1971 году он познакомился с Хомейни, последний проникся симпатией к нему. Аскетичный мрачный богослов и одетый по последней моде франт из высшего тегеранского общества. Два разных мира, два разных человека. Их ничего не связывало, и в ином другом случае они не встретились бы в этом мире. Но революция делает равными всех своих детей. Хомейни настолько проникся доверием и симпатией к молодому революционеру, что взял его с собой в 1978 году в парижское изгнание. Готбзаде и Хомейни больше напоминали отца и заботливого сына. Садек решал все вопросы лидера революции: все его жилищные и текущие расходы, рабочие вопросы, был его переводчиком, обеспечивал всем необходимым. Когда Хомейни болел, он буквально кормил его с ложечки. Вся его жизнь была подчинена служению богослову в изгнании. Всегда и повсюду сопровождал его, оставаясь неприметной тенью за спиной вождя революции. Единственное, что его выделяло, элегантный европейский костюм.
И вот этот день настал: на широких улицах Тегерана победила революция. И, как пели в революционной песне: «Возьми меня, возьми меня на революционные улицы Тегерана, чтобы я видела, как плачут и стонут тираны». Семья и бывшее окружение, отвернувшиеся от «графа Вишенки», восхвалили его прозорливость.
Садек Готбзаде стал правой рукой Хомейни и в день победы был назначен на должность директора национального телевидения Ирана. Рьяно принявшись за дело, он стал менять телевидение. Руководил телевидением он недолго, но вызвал сильный диссонанс: человек с блестящим западным образованием, в прекрасных стильных костюмах, с прогрессивными мыслями буквально разогнал телевидение и начал собирать новое. В итоге даже видавшие виды консерваторы назвали этот период «мулловидением».
Всё это время революция полыхает во внутренней войне. Никто шахский трон уступать просто так не хотел. Мало было свергнуть шаха, надо было ещё и свергнуть «заклятых союзников». Федералисты, коммунисты, республиканцы, демократы, мао-шииты, желая насладиться плодами революции, сражались друг с другом. Искоренить даже саму мысль о том, что они могут на что-то претендовать, было необходимо. Время сильного противостояния с США. Кризис с заложниками в американском посольстве. Революция всеми силами цеплялась за свои завоевания.
На фоне международных проблем Садек Готбзаде был назначен министром иностранных дел. Он должен был явить миру прогрессивное и либеральное лицо революции. Яркий, блестяще образованный, прекрасно говоривший на английском и французском, с безупречным вкусом, Готбзаде порхал на дипломатических раутах, был любимцем женского пола, декламировал изящные стихи поэтов Ирана, советовал, какие запонки под какой галстук надевать, быстро стал популярным среди западных дипломатов. Но из консервативного Кума, древнего Мешхеда и революционного Тегерана за ним наблюдал мрачный, тяжёлый взгляд. Впервые запали семена подозрения. Слишком лёгкий для революции. Слишком яркий, слишком либеральный.
Усилия Готбзаде провалились: на фоне переговоров американцы неудачно пытались освободить заложников, что привело к ещё большему ухудшению и конфронтации. Готбзаде гнул либеральную линию вопреки упёртым «хомейнистам», уверявшим, что вести переговоры с США бесполезно. Так и произошло: пока Готбзаде уверял, что либеральная линия приведёт к разрешению кризиса, кризис ещё больше ухудшился. Он дал себя обмануть и провести. Купился на пустые слова людей в дорогих костюмах.
Его освободили от должности. У него не было ни сторонников, ни поддержки. В стране он больше ассоциировался с «нянькой» Хомейни. Вся его сила заключалась в благоволении верховного правителя Хомейни. Отношения между ними охладились.
Впервые его арестовали в 1980 году по обвинению в заговоре. В Иране неокрепшая революционная власть расправлялась со своими врагами вчерашними союзниками. Ситуация была мрачной и напряжённой. Революционные суды вершили суды и расправы над врагами революции. Его спас от смертной казни его наставник Хомейни. Он был отпущен из тюрьмы по личному приказу Хомейни. Садек продолжал посещать собрания либералов, во главе которых стоял «классический» аятолла Шариатмадари. Планировалось превратить Иран в парламентскую республику и даже украсить её чисто номинальной монархической веточкой, вернув семью шаха. Во второй раз его арестовали в 1982 году по обвинению в заговоре с целью убийства Хомейни и антиреволюционной деятельности. На революционном пьедестале восседал «страшный аятолла» Рейшахри. Уникальная фигура, образцовая фигура революционного фанатизма. Он презирал и люто ненавидел всё, что угрожало революции. Он повесил бы родного отца, если бы узнал, что тот допустил мысль против революции. Судья, одержимый революцией. Он казнил задним числом, если знал, что человек получил помилование. Ибо никто не уйдёт от возмездия революции.
Верховный правитель, великий аятолла Хомейни, три дня терзался, убивался и мучился. Не мог одобрить казнь своего революционного пасынка. Он помнил Париж, помнил время бедствий и гонений. Садек был верным. Не мог казнить. Не мог подписать. Но всю революционную ответственность взял на себя «страшный аятолла» Рейшахри. Сердце Хомейни мягкое, но сердце революционного судьи тверже гранита. Враг будет наказан.
«Граф Вишенка» был расстрелян на рассвете в тюрьме Эвин. Он думал, что сможет приручить левиафана, но был им проглочен.
Так революция перестала заигрывать с либералами и взяла курс на монументальное и единоличное воцарение идеи «велаят факих».
Rovshan Kerimov
TEREF