В чемодане у Надежды Николаевны Власик-Михайловой, приёмной дочери генерала, больше пятидесяти лет лежали тетради и обрывки бумаги, исписанные рукой её отца, человека, который четверть века отвечал головой за жизнь Сталина.
Тайные мемуары. ФСО рассекретило их только в 2011-м, и среди десятков эпизодов (переговоры в Тегеране, покушение под Гаграми, эвакуация Москвы в октябре сорок первого) есть один, занимающий всего полстраницы.
Про то, как боец охраны заснул на посту. Про этот эпизод сам Власик сказал коротко: «О тёплом отношении к сотрудникам приведу такой пример».
И вот тут начинается самое интересное.
Чтобы понять, чем был этот рассказ для самого Власика, нужно вернуться в начало тридцатых. Николай Сидорович к тому времени служил в личной охране вождя уже несколько лет (он попал к нему в тридцать первом году), штат у него на южной даче, где Сталин обычно проводил летний отпуск, был крошечный, всего девять человек на огромную территорию, заросшую по пояс, с тропинками, ведущими в сад, к морю и к дому.
Бойцы стояли посменно, спали по очереди в каморке у коменданта, и бдительность там, простите, была такая, что до конца смены в глаза хоть спички вставляй. По нынешним меркам такое с большой натяжкой назовёшь охраной, скорее уж добрым намерением.
Но и того хватало, потому что страна жила в режиме, в котором за фразу «ну, не углядел» сажали без долгих разговоров (а иногда и с долгими разговорами, что бывало куда хуже).
А заснуть на посту в охране Сталина, читатель, это вам не на гауптвахту угодить.
По неписаным правилам тогдашнего НКВД дело шло к концу карьеры в лучшем случае, а в худшем под бойцом открывалась пропасть со статьёй о халатности при особых обстоятельствах. Под «особыми обстоятельствами» подразумевалось охраняемое тело вождя, и статья выходила тяжёлая. Бойцы знали это.
Сцену, о которой Власик расскажет в тайных тетрадях через тридцать с лишним лет, представить нетрудно.
Стояло южное лето с его душным маревом, и цикады стрекотали так лениво, что даже на них самих, кажется, нападала дрёма. Боец, отстоявший своё, ждал смены, но та запаздывала, и в какой-то момент глаза у парня закрылись сами собой.
Винтовка лежала на коленях, голова была повёрнута набок. Как именно его обнаружили, Власик не уточняет; возможно, наткнулся другой охранник, возможно, заметил кто-то из обслуги. А важно тут то, что о происшествии немедленно доложили самому хозяину дачи.
Тут стоит представить себе и второго героя нашего рассказа, шефа сталинской охраны Николая Сидоровича Власика.
Биография у Николая Сидоровича была пёстрая. В деревне Бобыничи под Слонимом прошло его крестьянское детство, дальше была царская армия, окопы Первой мировой, Георгиевский крест за храбрость и унтер-офицерские нашивки.
После семнадцатого началась Гражданская, потом пошла чекистская служба, а когда в двадцать седьмом году на Лубянке прогремел взрыв, Власика, а он в это время находился в отпуске в Сочи, срочно вызвали и поручили организовать охрану Особого отдела, Кремля и лично вождя.
Тогда же его определили и в личную охрану. Физически Николай Сидорович был такой, что одной своей пятернёй мог переломать пальцы взрослому мужику; об этом ходили легенды, рассказывали даже, как уже потом, в генеральских погонах, он на улице поймал у себя в кармане воришку, накрыл его руку сверху своей лапищей и сжал так, что у того в кулаке захрустели кости.
Подчинённые Власика уважали его. И вот теперь Николай Сидорович стоял навытяжку у стола вождя и отлично понимал, что от его доклада зависит, останется ли молодой парень на службе или поедет в Москву на разбирательство, из которого не возвращаются такими, какими в него попадают.
— Что вы намерены сделать с этим вашим сотрудником? - спросил Сталин, не оборачиваясь.
Николай Сидорович сглотнул. На лбу у него выступила испарина, гимнастёрка под мышками промокла насквозь, а голос он постарался сделать ровным.
— Полагаю, его надо отстранить от службы и отправить в Москву на разбирательство.
Сталин кивнул, продолжая что-то писать. Прошла минута, может, две, и тут он отложил перо, посмотрел на начальника охраны прямо и спросил совсем не то, что Власик готов был услышать.
— А вот скажите-ка, признал он сам, что заснул на посту?
Николай Сидорович моргнул. Этот короткий вопрос потом будет всплывать у него в памяти ещё долгие годы.
— Признал, товарищ Сталин.
Иосиф Виссарионович ещё раз кивнул, словно отметив для себя что-то важное, и проговорил:
— Раз признал, не наказывайте его. Пусть служит дальше.
Сцена эта поразительна вовсе не милосердием вождя. Какое там милосердие в стране, где за опоздание на работу давали реальный срок! Поразительна она тем, как Сталин в одну секунду решил судьбу мальчишки.
Стал бы парень юлить, валить на товарищей и ссылаться на заросли с жарой, закончилось бы куда печальнее. Но юлить парень не стал, и в сталинской мерке, по которой сам вождь судил всех без разбора (от наркомов до уборщиц), сонный мальчишка из южного сада оказался на правильной стороне.
А Николай Сидорович, у которого после того разговора явно отлегло от сердца, в своих тетрадях честно припишет, что вернувшись от вождя, собрал бойцов на беседу, увеличил численность караула и переписал график так, чтобы у людей появилась возможность нормально высыпаться.
А теперь, читатель, перенесёмся на пятнадцать с лишним лет вперёд. Шёл сорок восьмой год, Сталин отдыхал в Крыму и поздним вечером сел ужинать вместе с Поскрёбышевым.
За этим ужином Сталин оказался в редком для себя расположении духа, вспоминал годы туруханской ссылки, шутил и рассказывал какие-то старые истории, так что вечер растянулся почти до рассвета.
Уже под утро поняли, что ложиться смысла нет, и решили перебираться на другую дачу. Подняли шофёров с постелей, и небольшая колонна машин потянулась на ливадийскую дачу.
Там Сталин первым делом распорядился накрыть стол прямо на веранде, и за этим столом вместе с ним оказались не только Поскрёбышев и Власик, но и шофёры с охранниками.
После завтрака вождь прилёг на пару часов, а потом велел подать ему автомобиль, чтобы лично осмотреть гостевую дачу. Подошёл к Власику и увидел, что у того глаза красные и лицо едва держится.
— А ты, Власик, спал?
Тот замялся, признался, что не ложился.
— Тогда никуда не едешь, - сказал Сталин. - Иди немедленно спать.
Сел в машину и поехал осматривать дачу. Николай Сидорович, конечно, всё равно увязался следом и пристроился во второй машине, в хвосте маленького кортежа.
Вернувшись, вождь раз за разом справлялся у сотрудников, выспался ли начальник охраны. Об этой ливадийской ночи Власик в своих записках будет вспоминать с такой нежностью, какой больше нет ни в одном эпизоде за двадцать пять лет службы.
Часы, проведённые тогда за столом у Сталина, он назовёт лучшими в своей жизни, а ниже добавит, что видел в вожде по-настоящему родного и близкого человека.
А вот и замкнутый круг, читатель. В тридцатых Сталин не дал Власику наказать сонного бойца, а в сорок восьмом не дал самому Власику остаться на ногах.
А теперь о самой горькой иронии, без которой ни одна сталинская биография почему-то не обходится.
Весной пятьдесят второго, через четыре года после ливадийской ночи, Власика сняли с должности начальника Главного управления охраны и сослали в уральский Асбест замначальника Баженовского исправительно-трудового лагеря (тоже, по сути, концентрационного, только для своих).
Полгода он просидел там, писал Сталину письмами с клятвами в невиновности и преданности, а 15 декабря того же пятьдесят второго его вызвали в Москву и арестовали по «делу врачей». Обвинение продавили люди Берии, и было оно нелепое.
В нелепый ворох свалили какие-то американские связи, доносы Лидии Тимашук на профессоров и моральное разложение в придачу. Двадцать пять лет безупречной службы кончились страшной Сухановской тюрьмой, имитациями исполнения приговора и двумя серьёзными проблемами со здоровьем в одиночке.
Арест Сталин санкционировал лично.
Власик пишет, что был сильно обижен на Сталина, потому что за двадцать пять лет безупречной работы, без единого взыскания, он оказался исключён из партии и заключён под стражу; пишет, что за свою беспредельную преданность был отдан вождём в руки собственных врагов. И тут же добавляет фразу, которая поражает больше всего: «Но никогда, ни одной минуты, я не имел в своей душе зла на Сталина».
Её написал старый служака, прошедший Сухановку, потерявший всё имущество и звание, и у которого в одиночке было предостаточно времени всё взвесить. И вот что он, всё взвесив, написал.
Я, признаться, перечитывал это место в записках Власика несколько раз и каждый раз спотыкался об одно и то же. Сонного бойца, фамилии которого мы так и не узнаем, простили, а его начальника, прикрывавшего вождя от пуль в Гаграх и охранявшего его в Тегеране, Ялте и Потсдаме, наказали.
Михаил Гуревич