Поле у деревни Бородино затихло только к ночи. Дым ещё стелился над землёй, а стоны раненых уже сливались в один непрерывный гул. Тысячи солдат лежали прямо там, где их настигла картечь или штыковой удар.
26 августа 1812 года стало одним из самых кровавых дней в истории наполеоновских войн. Русская и французская армии потеряли в этот день, по разным подсчётам, от 70 до 80 тысяч человек. Но само сражение — лишь начало истории. А вот что происходило с теми, кто выжил в этом аду, — об этом рассказывают куда реже.
Фрагмент картины Луи Лежены битвы под Бородино


Русская армия потеряла при Бородине около 45 000 человек убитыми и ранеными. Французы — от 30 до 35 тысяч. И вот представьте: на всю русскую армию приходилось не более 800 врачей и фельдшеров. Восемьсот — на десятки тысяч искалеченных людей.
Главный военный медик армии Яков Васильевич Виллие — шотландец на русской службе — понимал масштаб катастрофы лучше других. На каждого врача приходилось от 50 до 100 раненых. Хирурги работали сутками, при свечах, часто прямо на поле. Ни обезболивающих в современном понимании, ни антисептиков. Только руки, инструменты и опыт.
А ведь многие раненые даже не добирались до лекаря. Они оставались лежать на поле — без воды, без помощи, среди тел павших товарищей. Ночью температура падала, и те, кто ещё мог двигаться, пытались доползти до ближайшего перевязочного пункта. Некоторым это удавалось. Большинству — нет.
На следующий день, 27 августа, началась работа по сбору раненых с поля. Но русская армия уже готовилась к отступлению. Каждый подвод, каждая лошадь были на счету. Перед командирами стоял жестокий выбор: грузить боеприпасы или израненных товарищей?
Но худшее было впереди.
1 сентября 1812 года на совете в Филях Кутузов принял тяжелейшее решение — оставить Москву без боя. Армия отступала. А вместе с ней нужно было вывезти тысячи пострадавших солдат.
Кутузов

Начался хаос. Подвод не хватало — жители окрестных деревень прятали лошадей, боясь реквизиций. Солдат укладывали на телеги по двое, по трое. Многие шли пешком, опираясь на палки и на плечи товарищей. Некоторые ползли.
Путь от Бородина до Москвы — около 120 вёрст. Но раненых везли не в Москву, которую готовились сдать, а дальше — по Владимирской дороге, на восток. Дорога была забита обозами, беженцами, отступающими частями. Обозы двигались медленнее пешехода.
Князь Пётр Иванович Багратион — один из самых известных раненых Бородина — получил осколочное ранение в ногу ещё в разгар сражения. Его вынесли с поля, оказали первую помощь. Казалось бы — генерал, герой, ему должны были обеспечить лучшее лечение.
Но Багратиона увезли в село Симы Владимирской губернии. Дорога заняла несколько дней — каждый толчок телеги отдавался мучительной болью. Рана воспалилась. Врачи настаивали на операции — князь отказался.
Говорят, он до последнего надеялся вернуться в строй. 12 сентября 1812 года, через семнадцать дней после сражения, Багратион скончался. Ему было сорок семь лет.
Если так складывалась судьба прославленного полководца, что же ждало простого солдата?
Багратион

А ждала его дорога. Бесконечная, пыльная, без надежды на скорый привал.
Раненых размещали по деревням вдоль Владимирского тракта. Крестьяне принимали их — где охотно, где по принуждению. Но деревни были маленькие, а пострадавших — тысячи.
Лекарства заканчивались быстрее, чем подвозили новые. Бинтов было в обрез. Еды порой тоже. Повязки стирали и использовали повторно. Вместо корпии — нащипанной ткани для перевязок — рвали крестьянские рубахи.
Раны обрабатывали тем, что было под рукой: водкой, уксусом, травяными отварами. О чистоте рук хирурга никто не задумывался — до открытий Листера и Пирогова оставались десятилетия. Инфекция была не исключением, а правилом.
Виллие писал рапорты о положении пострадавших. Он просил медикаменты, людей, транспорт. Ответы приходили медленно — война требовала ресурсов на другое.
По разным оценкам, до половины искалеченных в том сражении не пережили последующие недели. Не от самих ран — а от инфекций, от истощения, от невозможности получить помощь вовремя.
Здесь стоит сказать о том, о чём учебники молчат особенно упорно.
Лекарские инструменты той эпохи

Часть раненых была оставлена в Москве — в госпиталях, в частных домах, в церквях. Их просто не успели вывезти. Когда Наполеон вошёл в город, эти люди оказались в руках неприятеля. Французские врачи оказывали помощь и своим, и русским солдатам — тут надо отдать им должное — но припасов катастрофически недоставало и у них.
А когда начались московские пожары, некоторые из тех, кто не мог ходить, не смогли выбраться из горящих зданий. Сколько их погибло — точно не знает никто.
Это была трагедия, которую не вписывали в победные реляции. Ни русские, ни французы не любили вспоминать о тех, кого война перемолола и выбросила.
И всё же — не только горе.
Русские крестьянки выхаживали увечных солдат в деревнях. Купцы жертвовали на госпитали. Помещицы отдавали свои усадьбы под лазареты. Война обнажила и худшее, и лучшее в людях одновременно.
К концу 1812 года, когда Наполеон уже отступал из России, часть выживших раненых вернулась в строй. Другие остались калеками на всю жизнь — без пенсий, без помощи, часто без возможности прокормить себя.
Солдатам просто не повезло (См картинка 5)
Их имена не высечены на памятниках. Их подвиг — не в атаке, а в том, что они просто выжили. В телегах на Владимирской дороге, в крестьянских избах, в дыму московского пожара. Кто-то потом дожил до глубокой старости, рассказывая внукам о «бородинском дне». А кто-то тихо угас в забытом селе, не дождавшись даже слова благодарности.
Бородинское сражение вошло в историю как символ русской стойкости. Но за этим символом стоят десятки тысяч конкретных судеб — людей, которые заплатили за победу не жизнью на поле боя, а долгими неделями страданий в тылу.
Сергей Ткаченко