15 февраля 1989 года генерал Борис Громов, перейдя мост через Амударью, произнёс фразу, которая должна была подвести черту под девятилетней войной: «За моей спиной нет ни одного советского солдата». Жест был рассчитан на то, чтобы поставить точку. Однако за церемониальным символизмом осталась неудобная правда: в Афганистане продолжали оставаться живые люди, носившие советскую военную форму. Вопрос о том, сколько из них приняли ислам и остались навсегда, десятилетиями оставался закрытым.
***
417 пленных и 64 мусульманина
Цифры, которые дают ветеранские организации, выглядят так. По данным Российского Союза ветеранов Афганистана, на момент вывода советских войск в плену у моджахедов оставался 417 советских военнослужащих. Эта цифра — итог почти десяти лет боевых действий, за которые через горный Афганистан прошли более 620 тысяч советских солдат и офицеров.
Судьба этих людей сложилась по-разному. Около ста были убиты. Сто тридцать удалось освободить — в ходе обменов на захваченных боевиков или за выкуп. Часть погибла под пытками, так и не согласившись сотрудничать с врагом.
Но была и совсем иная категория — 64 человека. Именно столько военнослужащих, по данным ветеранских организаций, совершили самый радикальный выбор: перешли на сторону противника, приняли ислам и навсегда растворились в афганских кишлаках.
Те же цифры называет и Комитет по делам воинов-интернационалистов при Совете глав правительств СНГ: в Афганистане после войны осталось свыше 60 советских пленных, местонахождение 29 из них удалось установить, 22 человека вернулись на родину.
***
Феномен «невозвращенцев»
Для советского командования эти люди стали неудобным фактом. Официальная пропаганда предпочитала не вспоминать о них. В открытых источниках их называли по-разному: «невозвращенцы», «дезертиры», «предатели».
Но реальная картина была сложнее. Исследователи выделяют несколько причин, по которым советские солдаты принимали ислам.
Главная — банальный инстинкт выживания. Попав в плен к моджахедам, советский военнослужащий оказывался перед ультиматумом: смерть или обращение в ислам. Как вспоминал бывший рядовой Юрий Степанов, моджахеды предложили ему либо расстрел, либо жизнь по другим правилам. По словам журналиста Би-би-си Тома Коулана, полевые командиры заверяли: насильно никого из пленных принимать новую веру афганцы не заставляли. Но сам факт выбора был жестоким: остаться христианином означало остаться врагом. Выжить, не став мусульманином по-настоящему, было практически невозможно.
Вторая причина — страх перед возвращением. Многие опасались, что на родине их ждёт трибунал за «сознательное пребывание в плену». В советской военной доктрине плен считался позором, а сотрудничество с врагом — изменой. Как признавался один из бывших пленных, «к своим возвращаться я боялся, не хотел, чтобы меня посчитали предателем, боялся трибунала».
Третья причина — идейная. Некоторые из «невозвращенцев» действительно принимали ислам осознанно. Как утверждал журналистам Сергей Красноперов, ислам он принял по доброй воле — когда за время пленения начал понимать афганский язык, стал беседовать с муллами и понял, что разницы между Иисусом и Мухаммедом нет, бог един.
***
Свой среди чужих
Приняв ислам, эти люди полностью интегрировались в местное общество. Они облачались в традиционную одежду, воевали против своих бывших соратников, быстро осваивали незнакомый язык и обзаводились семьёй. За короткое время их уже с трудом можно было отличить от коренных афганцев — лишь бледная кожа на бородатом лице могла выдать их советское прошлое.
Сотрудник Комитета по делам воинов-интернационалистов Александр Лаврентьев констатировал: перешедшие в магометанство бойцы стремительно растворялись в обществе, и это значительно затрудняло их поиск и снижало шансы на вызволение из плена.
Из 64 перебежчиков лишь 22 бывших воина-интернационалиста решили на свой страх и риск переехать в страны СНГ. Остальные предпочли остаться в Афганистане — то ли не желая что-либо менять в своей жизни, то ли из-за неверия, что на родине их не будут преследовать за нарушение воинского долга.
На сегодняшний день достоверно известно о судьбе шестерых советских солдат, которые приняли ислам после попадания в моджахедский плен. Двое из них вернулись в Россию, остальные предпочли остаться в Афганистане.
***
«Формально» не вышло бы
Принять ислам «формально», для галочки, у пленных не получалось. Как подтверждал один из бывших пленных, Николай Быстров (в Афганистане — Исламуддин), пленник должен был сделать выбор сам. И если хотел выжить, то принимал ислам. Причём «формально» веровать не вышло бы — у мусульман строго следят за исполнением религиозных обрядов и молитв.
В лагере Бадабер, где содержались советские пленные, каждому из них присвоили афганское имя, вынудили принять ислам, заставляли учить фарси и подписать документы о готовности отказаться от гражданства СССР. За обращение друг к другу по настоящему имени и за общение на родном языке полагались жестокие наказания.
***
Между двух миров
Хотя Верховный Совет СССР в декабре 1989 года принял постановление «Об амнистии совершивших преступление бывших военнослужащих контингента советских войск в Афганистане», невозвращенцы не спешили возвращаться на родину.
Те немногие, кто всё же решился на возвращение, сталкивались с новой реальностью. Сергей Красноперов, вернувшийся в Россию спустя 40 лет, признавался, что больше всего его удивила новая мода на родине. Николай Быстров сегодня работает грузчиком на складе в Краснодарском крае. О том, что двадцать лет назад у него были другое имя — Исламуддин — и другая жизнь, из его коллег знают единицы.
«Я забыть эту афганскую историю хочу, — говорит Быстров. — Но мне не дают…»
***
Вместо послесловия
Цифра 64 — это не просто статистика. Это 64 человеческие судьбы, 64 истории выживания, предательства, отчаяния и надежды. Кто-то из них действительно предал присягу и воевал против своих. Кто-то просто хотел жить и выбирал единственный доступный путь. Кто-то обрёл в исламе новую веру и новую родину.
Одно можно сказать с уверенностью: за каждой из этих цифр стоит человек, оказавшийся в ситуации, где выбор между жизнью и смертью, между верой и безверием, между родиной и чужбиной был не абстрактной моральной дилеммой, а вопросом ближайших минут и часов. И осуждать или оправдывать их — не нам, не знавшим того ада, в котором они оказались.
Сергей Ткаченко