И, может быть, в этом нет несправедливости, просто война оставляет после себя слишком много героев, чтобы каждого удержала человеческая память.
Леонид Георгиевич Белоусов жил в Ленинграде, на проспекте Добролюбова. Здесь же он прошёл путь, который позже будет казаться выходящим за пределы человеческой выносливости..
Его лицо было первым, что запоминалось и одновременно тем, от чего хотелось отвести взгляд. Шрамы не складывались в черты, они их заменили. Розовая, натянутая кожа, следы ожогов. Он этого не скрывал, просто так жил. Когда-то он был лётчиком. Настоящим, тем, кто поднимает машину в небо не ради романтики. В 1938 году он поднял свой истребитель И-153 "Чайка" на перехват нарушителя. Погода изменилась внезапно, как это бывает в небе, без предупреждения. Метель закрыла горизонт, землю стерла до неразличимости. Он пытался посадить самолёт вслепую. Дальше был огонь.
Его вытаскивали из кабины уже как то, что осталось после столкновения человека и стихии. Ожоги были глубокими, но он остался жив. Потом были госпитали. Белые стены, запахи антисептика, и время, растянутое между операциями. Кожа для пересадок бралась с его собственного тела — со спины, с плеча. Срезали, переносили, приживляли. И снова. И снова. Постоянная боль без передышек, потому что каждая новая попытка была одновременно и лечением, и продолжением травмы.
Говорили о десятках операций, о долгих часах неподвижности, о том, как он учился терпеть то, что не поддаётся привычному человеческому терпению. Но в этих рассказах всегда теряется главное — не количество процедур, а то, что человек в них оставался человеком. Глаза у него уцелели частично. И это стало его самой большой победой. Потому что видеть означало оставаться внутри мира, а не вне его.
Когда началась война, он вернулся в строй.
Великая Отечественная война не оставляла места для исключений, но он стал одним из них. Командовал эскадрильей, летал в районе Ханко, потом — в полках, прикрывавших Ленинград и "Дорогу жизни". Там, где небо и земля были одинаково опасны, а малейшая ошибка измерялась жизнями.
В декабре 1941 года его снова сбили. Он вернулся уже другим: ноги потеряли чувствительность, затем началась гангрена. Или спонтанная гангрена, как сказал врач. Ампутации стали неизбежностью. Белоусов остался без ног. И всё же говорил: "Я вернусь". В тыл его увозили на У-2 — маленьком самолёте. Там, в шуме мотора, он, возможно, уже знал, что возвращение будет не в небо, а к борьбе за возможность туда вернуться.
Ему дали протезы. Говорили, что хорошие, "подарок Рузвельта". Он переделывал их под себя, как лётчик переделывает машину под руку. Учился ходить заново — сначала на костылях, потом с палкой. Долго и упорно.
А потом пришёл момент, когда он снова попросился в небо. Комиссия не верила в такую просьбу. Осень 1943 год. Тогда дать разрешение безногому летать было для врачей немыслимым делом. Белоусов добился того, чтобы его судьбу решала военно-врачебная комиссия (ВВК) под руководством главного хирурга Балтийского флота легендарного И.И. Джанелидзе. "Ни о каких полётах – не может быть и речи, товарищ майор!" - строго сообщил Белоусову Джанелидзе. И тогда Леонид быстро обошел длинный стол, за которым заседали члены ВВК, распахнул створки балконных дверей. И спрыгнул со второго этажа прямо в холодную воду пруда. Переплыв пруд, он выбрался на берег и снова зашел в здание, где сидела потрясённая комиссия. "Вот вы – все здоровые, а я – больной, инвалид. Пусть кто-нибудь из вас сделает то, что сейчас сделал я!!!" - бросил он врачам.

Он спорил с реальностью действием. И реальность на время отступила, потому что разрешение ему дали. Он снова летал.
Всего за войну он совершил сотни вылетов. Говорят, что более трёхсот. Сбивал самолёты противника, снова и снова поднимаясь туда, где однажды уже сгорел, и где выбрал остаться.
Леонид Георгиевич Белоусов прожил долгую жизнь. Умер в 1998 году.
И всё же главное в его судьбе не в датах и не в числе вылетов. И даже не в том, что человек, которого почти полностью уничтожил огонь, снова поднялся в небо. Главное, по-моему, в сумме - в упрямом несогласии исчезнуть из того мира, который однажды пытался его стереть.
Стальное Перо
TEREF