Итак, март 2000 года. Где-то в горах мексиканского штата Оахака живёт женщина Инес Рамирес. Ей сорок лет, она на тот момент беременна. Инес живёт в однокомнатной хижине посреди ебеней, ближайшая больница находится не «через дорогу», не «в соседнем районе», а где-то за 80км от неё. Электричества нет. Телефона нет. Скорой помощи нет. Мужа тоже, по сути, нет. Муж в этот момент решает, что лучший способ подготовиться к родам жены — это зависнуть в местной кантине (бар).
И вот сидит Рамирес одна. Схватки идут уже двенадцать часов. А самое хреновое заключается в том, что за три года до этого она уже потеряла ребёнка из-за осложнённых родов. Поэтому каждую новую волну боли мозг услужливо сопровождает флэшбеком: «Помнишь прошлый раз? Ну так вот, возможно, сейчас будет ремейк».
Двенадцать часов спустя женщина приходит к выводу, что вариантов осталось немного. Она выпивает три стакана крепкого алкоголя. Не потому что решила устроить мексиканскую версию девичника. А потому что обезболивающих под рукой нет, а организм не выдерживает боли.
После чего происходит момент «Голливуд отдыхает». Рамирес берёт кухонный нож с пятнадцатисантиметровым лезвием и решает самостоятельно провести себе кесарево сечение. Напомню, это происходило не в стерильной операционной под светом хирургических ламп, а в собственной хижине. Без анестезиолога, хирурга, медсестёр, аппаратов. Без вообще всего.
Позже она рассказывала, что больше не могла терпеть боль и была уверена: если ребёнок умрёт, то она готова умереть вместе с ним.
Дальше начинается такой хардкор, от которого даже фильмы про выживание нервно курят в сторонке. Опираясь на опыт разделки животных — да, это буквально единственный релевантный навык, который оказался под рукой, — она делает вертикальный разрез справа от пупка. Не с первой попытки, да и не со второй. Три отдельных захода. Человеческое тело, как выяснилось, не очень хочет, чтобы его вскрывали кухонным ножом.
Примерно через час борьбы с собственной анатомией она добирается до матки и самостоятельно извлекает сына. На этом месте нормальный человек уже лежал бы без сознания и общался бы с предками. Но Рамирес решила: «Ладно, осталось закончить квест». Она перерезает пуповину ножницами и отправляет одного из своих детей искать помощь.
В деревне находится местный помощник фельдшера Леон Крус. И вот тут реальность снова начинает издеваться над читателем. Леон прибывает на место и зашивает рану обычной иглой с ниткой. Не хирургическим набором или специальным оборудованием. Буквально — иглой и ниткой. Короче, я тащусь!
После этого женщину везут в больницу. Восемь часов. Восемь. Часов. Дороги.
И когда хирурги наконец получают пациентку, они ожидают увидеть живой труп. Но вместо этого обнаруживают женщину в сознании, в относительно стабильном состоянии и без массивного внутреннего кровотечения.
Как выяснилось позже, Рамирес каким-то совершенно безумным сочетанием инстинкта, удачи и положения тела умудрилась сидеть так, что матка оказалась непосредственно под брюшной стенкой. Благодаря этому она не задела жизненно важные органы.
Через десять дней её выписали из больницы полностью восстановившейся. Сына назвала Орландо.
Не спрашивайте, почему она сразу не позвала на помощь, авось существует во многих культурах. Но когда дошло до дела... После таких историй начинаешь подозревать, что материнский инстинкт — это не романтическая херня из рекламы под грустное пианино, а какой-то древний чит-код, который периодически включает в человеке режим «сдохну, но потом, сначала ребёнка спасём».
Стальное Перо