Орхонские надписи производят странное впечатление. События в них идут почти без пауз: войско выступило, враг был разбит, народ собран, каганат восстановлен. Пояснений мало, переходы между эпизодами иногда приходится достраивать самому. Из-за этого древнетюркский текст кажется суровым, угловатым и почти телеграфным.
Но здесь легко перепутать язык с формой, в которой он до нас дошёл.
Мы ведь не слышим разговора тюрков VIII века. Не знаем, как спорили на совете, торговались на рынке, рассказывали историю у огня или объяснялись между собой в походе. Перед нами совсем другой тип речи- надпись, высеченная на камне по распоряжению правителя. Она создавалась не для повседневного общения. Её задачей было сохранить память о государстве и дать потомкам политическое наставление.
Камень не располагает к подробностям. Каждая строка требовала работы, место было ограничено, а содержание должно было пережить самого автора. Поэтому в текст попадало только главное: кто правил, кто поднял мятеж, куда пошло войско, почему распался каганат и каким образом его удалось собрать заново.
Всё остальное оставалось за пределами надписи. Не потому, что древние тюрки не умели выражать сложные мысли, а потому, что составитель текста не считал нужным переносить на камень то, что было понятно современникам.
Так выглядит любая монументальная речь. На памятнике пишут: «Враг подошёл к городу. Полк удержал рубеж. Подкрепление прибыло ночью. Наступление было остановлено». Никому не приходит в голову, что люди этой эпохи разговаривали такими короткими фразами. Очевидно, что перед нами сжатое изложение большого события.
С орхонскими текстами мы часто рассуждаем иначе. Их краткость принимается за свойство самого древнего языка. Чем дальше эпоха, тем сильнее соблазн представить её людей почти немыми: будто они умели отдавать приказ, назвать число воинов и сообщить о победе, но ещё не владели нормальной связной речью.
Между тем древнетюркский язык VIII века был вполне сложившейся системой. В нём существовали падежи, времена, наклонения, причастные и деепричастные формы. Одно слово могло включать корень и несколько последовательно присоединённых элементов, каждый из которых добавлял новое значение. Язык позволял передавать причину, условие, последовательность событий, завершённость действия и отношение говорящего к происходящему.
Это был не зачаточный язык и не военный код. На нём можно было не только приказать выступить в поход, но и объяснить, почему государство погибает, каким должен быть правитель и что происходит с народом, потерявшим собственную власть.
Однако сама запись была устроена экономно. Часть звуков не всегда обозначалась полностью. Носитель языка восстанавливал слово по его строению, гармонии гласных и контексту. Для него такая запись была гораздо понятнее, чем для современного исследователя, который видит перед собой последовательность знаков, отделённую от живого произношения тринадцатью веками.
Мы делаем то же самое каждый день. Читаем сокращения, понимаем неполные сообщения, угадываем пропущенное слово по смыслу. Никто не произносит сокращение так, как оно записано. Письмо лишь даёт достаточную опору для восстановления речи.
Древнетюркская надпись тоже не была механической записью каждого произнесённого звука. Она предполагала подготовленного читателя, знавшего язык, устойчивые обороты и события, о которых шла речь.
Ощущение архаики усиливает перевод. Исследователь обычно старается сохранить порядок слов и внутреннее устройство оригинальной фразы. Для науки это важно. Но в переводе текст начинает звучать тяжелее, чем звучал для современника.
Формулы вроде «каганом сев», «днём не сидел, ночью не спал» или «тюркского народа ради» воспринимаются сегодня как особая древняя речь. Хотя для человека VIII века они могли быть столь же понятны и естественны, как для нас фразы: «Став каганом, я не знал покоя» или «Я трудился ради восстановления народа».
Архаичным оказывается не только исходный текст. Архаичность возникает ещё и в промежутке между языками, когда переводчик старается показать строение древней фразы и намеренно не делает её слишком современной.
Есть и ещё одна особенность. Орхонские надписи принадлежат высокой политической речи. Их автор не рассказывает о своей жизни в обычном смысле. Он говорит от имени власти и перед лицом истории. Даже личное переживание здесь превращается в государственное высказывание.
Бильге-каган и Тоньюкук сообщают не просто о походах. Они объясняют, почему народ теряет государство. Вспоминают времена подчинения чужому кагану. Предупреждают против доверия к красивым словам и чужим дарам. Напоминают, что страна погибает не только от военного поражения, но и от внутренней беспечности.
Такой текст и должен звучать жёстко. В нём нет места случайному слову. Каждая фраза подводит итог событию или формулирует урок.
При этом краткость не исключала художественной работы. Надписи строятся на повторах, противопоставлениях и ритме. Народ имел государство, затем его потерял. Имел собственного кагана, затем стал служить чужому. Был собран, затем рассеялся. Погиб, затем снова обрёл политическое существование.
Это уже не простая хроника. Перед нами тщательно организованный рассказ о падении и восстановлении государства. Его должны были не только прочитать, но и запомнить.
Вероятно, в камне закреплялась речь, которая первоначально могла произноситься вслух. Отсюда повторы, формулы и внутренняя ритмика. Надпись обращалась одновременно к живым, к предкам и к тем, кто придёт после. Она должна была сохранять силу даже тогда, когда непосредственные участники событий исчезнут.
Повседневный язык был другим. Люди поясняли сказанное, перебивали друг друга, возвращались к уже произнесённому, шутили, ругались, использовали привычные разговорные обороты. Устная речь всегда избыточнее надписи. В ней смысл передаётся не только словами, но и интонацией, паузой, жестом, общей ситуацией.
Почти ничего из этого не сохранилось. До нас дошёл отобранный и обработанный язык государственной памяти. Поэтому по орхонским памятникам нельзя полностью судить о том, как разговаривали тюрки в обычной жизни.
Это всё равно что через тысячу лет восстанавливать современный русский или казахский язык только по военным мемориалам, государственным указам и надписям на памятниках. Язык показался бы торжественным, кратким и однообразным. Исчезли бы разговорная речь, юмор, бытовые подробности и множество оттенков, которые составляют повседневную жизнь.
Так произошло и с древнетюркским. Мы видим не весь язык, а только ту его часть, которую сочли достойной камня.
Поэтому рубленое звучание орхонских надписей не следует принимать за признак бедности или примитивности речи. Это результат отбора. Перед нами язык, очищенный от случайного и подчинённый одной задаче- сохранить опыт государства.
Мы слышим древних тюрков не в доме, не на торге и не на совете.
Мы слышим их с каменной трибуны каганата.
Лев Зимой