Марина Неёлова: "Шли мы как-то с мамой по Васильевскому острову, мне было тогда лет 9. В киоске продавали фотографии разных артистов. Была в те времена такая мода — покупать фото артистов, а еще — меняться ими. Я этой страсти никогда в жизни подвержена не была, а тут вдруг ткнула пальцем и попросила:
— Мам, купи!
И ладно бы я выбрала артиста потрясающей красоты — Тихонова, Стриженова, Ларионова, Самойлова... Но я почему-то захотела купить Василия Меркурьева. Когда мама отворачивалась, я на него смотрела, прижимала к сердцу. До сих пор эта фотография у меня.
Пролетели годы. Я собралась поступать в театральный институт.
Причем была в себе совершенно уверена, у меня был большой репертуар. Когда мама приводила меня на работу, оставляла там с кем-то, то, возвращаясь, она всегда заставала одну и ту же картину. Вокруг — небольшая толпа, а я читаю стихи. Мама с ужасом спрашивала:
— И давно она так?
— Да часа полтора уже, — отвечали ей.
Ну действительно: репертуар был большим. И потом, я так любила театр, что совершенно искренне полагала — а кто, если не я?
И вдруг в институте я обнаружила, что вокруг ходят красивые девочки. Высокие, стройные — с фигурами, глазами, волосами. А я рядом — такого общипанного, задрипанного вида... Я была худа, как штатив у микрофона. И никаких выдающихся мест у меня практически не было.
Мне всегда говорили: «Ну хватит стоять на руках, встань на ноги». Ноги — как руки.
Я заходила в лифт, но он этого не чувствовал и никуда не ехал. Приходилось подпрыгивать, лифт догадывался: «О, кто-то вошел», и начинал двигаться.

Позже, когда познакомилась с Константином Райкиным, мы друг другу часто плакались в жилетку. Он показывал мне письма от «добрых» зрителей, они писали: «Вам не только на сцене — на улице показываться не стоит». Костя смотрел на меня и утешал:
— Эти ноги, они у тебя так извиваются-извиваются... Не знаю, мне нравится.
Я тоже говорила ему, что он прекрасен.
Но во время поступления такого товарища у меня не было.
Совершенно неожиданно для себя я узнала, что на очередной тур надо прийти в купальном костюме. Пришла, ноги буквально заплела, чтобы они сошлись хотя бы. Вызывают по 10 человек. Мы стоим, а эти иезуиты внимательнейшим образом на нас смотрят: кто-то очки снимает, кто-то надевает.
Рядом со мной — фигуристая красавица с глазами и ресницами. Как какое-то пособие: какими артисты быть должны, а какими не должны.
Я стою, униженная и оскорбленная, даже не как лошадь — как ослик Пржевальского. И понимаю: комиссию надо брать чем-то невероятным, несусветным.
Нам дают задание — изобразить, будто мы моем окна. Все моют маленькие окна, практически форточки. А у меня было та-акое окно — этой сцены не хватит, видимо, какая-то американская витрина. И я бегала из конца в конец и вытирала ее всем телом.
Поскольку я перед комиссией все время мельтешила, они смотрели только на меня, туда-сюда головами крутили. Короче, этот тур я проскочила.
И к какому педагогу, вы думаете, я поступила? К Василию Васильевичу Меркурьеву!
Для меня он всегда оставался самым красивым человеком и самым блистательным актером."
Эльдар Тагиев
TEREF