— Месяц назад в ваше управление НКВД были отправлены по обмену опытом три сотрудника немецкой тайной полиции — Гестапо, — майор Щукин пристально смотрел на стоящего перед ним по стойке «смирно» капитана Куркина. — И у меня к вам простой вопрос. Где они?
Капитан, бешено вращая глазами, медленно переваривал только что полученную от начальства информацию.
— Не могу знать, товарищ майор. Никаких присланных к нам сотрудников Гестапо не было!
Майор Щукин медленно дёрнул себя за ухо. Так он всегда делал в непонятных ситуациях.
— Поезд Москва—Хабаровск. Двадцать седьмого июня тридцать седьмого года. Товарищи Майер, Фишер и Шнайдер. Телефонограмму получали?
— Никак нет. Но в этот день на станции были задержаны три японских шпиона: Ямамото, Кобаяси и Сасаки. Они на третий день допросов дали признательные показания и были расстреляны.
— Ё… — майор почесал затылок. — Вы что же, немца от японца отличить не можете?
— Товарищ майор, у нас столько работы. Говорили на иностранном — значит, японцы. В наших краях либо они, либо корейцы, либо китайцы.
— Понятно. Всё понятно. Собирайся, капитан. Поедешь со мной.
— Есть. А куда?
— В Германию. С ответной миссией. Будем перенимать опыт работы в Гестапо. Только там о судьбе товарищей Майера, Фишера и Шнайдера говорить не надо. Немецкие коллеги могут не понять методы нашей работы.
***
За несколько дней до этих событий в Кремле товарищ Сталин читал ежедневную сводку НКВД. Споткнувшись взглядом на одном абзаце, он поднял трубку и велел соединить с народным комиссаром внутренних дел Ежовым.
— Товарищ Ежов, как вы объясните расстрел вашим ведомством наших немецких товарищей Майера, Фишера и Шнайдера?
— Перегибы на местах, товарищ Сталин, — послышался в трубке взволнованный и немного испуганный голос наркома. — Товарищи из тайной полиции Гестапо, не зная русского языка, не смогли объяснить цель своего прибытия и вскоре дали признательные показания о шпионаже в пользу империалистической Японии.
— Бардак у тебя в ведомстве, товарищ Ежов, — жёстко сказал Сталин. — Товарищ Майер оказался близким родственником рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. И кто теперь скажет товарищу Гиммлеру, что его родственник оказался японским шпионом Ямамото? Товарищ Молотов или товарищ Каганович?
— Не могу знать, товарищ Сталин, — послышалось в трубке.
Вождь народов в раздражении бросил её на аппарат.
— Ну этого мы расстреляем, — сказал он стоящему по стойке «смирно» возле стола Лаврентию Берии. — Но где нам теперь взять трёх немцев?
— Я думаю, товарищ Сталин, — сказал Берия, переходя на грузинский. Такое было позволено только ему. — Нам надо честно во всём признаться. И сказать, что немецкие товарищи сами попросили показать все методы нашей работы и ничего от них не скрывать. Короче, сами и виноваты.
Сталин хищно улыбнулся в усы.
— Да, это правильно. Молодец, Лаврентий. Пора тебя отправить на повышение. Займись этим делом. Принеси наши соболезнования товарищу Гиммлеру. Скажи, что погибшим за идеалы национал-социализма немецким товарищам будет установлен памятник в центре областного города, где всё это произошло. И их именами назовут в том же городе школы.
В Германию пошлём наших чекистов, причастных к гибели немецких товарищей. И скажи Гиммлеру, что он тоже может их расстрелять. Алаверды, так сказать. Надеюсь, что на этом досадный инцидент будет исчерпан.
***
Ровно через месяц на одну из платформ центрального вокзала Берлина вышли из поезда двое мужчин в немного мятых костюмах.
— Интересно, как нас тут встретят? — сказал, отряхивая невидимую дорожную пыль, майор Щукин.
Капитан Куркин смотрел на приближающуюся к ним группу людей в чёрных кожаных плащах и чему-то тихо при этом улыбался.
Дмитрий Зотиков
TEREF