Двадцать второго июня тысяча девятьсот сорок первого года в двенадцать часов пятнадцать минут по московскому радио раздался голос Вячеслава Молотова. Нарком иностранных дел говорил сухо, быстро, глотая окончания слов. Он объявил: Германия напала на Советский Союз.
Люди замирали у уличных репродукторов. На заводах останавливались станки. В деревнях бросали работу и бежали к сельсовету, где висел чёрный громкоговоритель.
Люди у громкоговорителя в первый день
Но голоса, который хотели услышать миллионы, в тот день не прозвучало.
Сталин молчал.
День шёл за днём. Фронт рушился. Немецкие танковые колонны прорывали оборону, занимали город за городом. Литва, западная Белоруссия, часть Украины – всё это оказалось в руках врага за первую неделю. Связь с целыми армиями была потеряна. Донесения приходили с опозданием на сутки, а иногда не приходили вовсе.
А вождь не произносил ни слова. Ни обращения, ни приказа, ни хотя бы короткой фразы по радио.
Одиннадцать дней.
По улицам советских городов ползли слухи. Одни шептали, что Сталин болен. Другие – что арестован. Третьи боялись даже думать о таком и просто ждали.
Впоследствии историки будут спорить о причинах этого молчания. Молотов, уже будучи на пенсии, вспоминал так: Сталин не хотел высказывать свою позицию немедленно, пока обстановка оставалась непонятной. Он привык говорить чётко и выверенно, а в первые дни войны чёткой картины просто не существовало.
Но было и другое. Подавленность вождя отмечали все, кто его видел в эти дни, – и Молотов, и Микоян, и Жуков. Кремлёвский журнал посещений показывает, что двадцать второго июня Сталин работал, принимал людей – двадцать девять записей за день. И двадцать третьего работал. И двадцать четвёртого.
А потом наступило двадцать девятое июня.
График посещений Сталина - не продохнуть
В тот день Сталин лично приехал в Наркомат обороны. Картина, которая перед ним открылась, оказалась страшнее любых донесений.
Связь с фронтами – рваная. Целые дивизии исчезли. Линия обороны, которую рисовали на штабных картах, существовала только на бумаге. Немцы продвигались так быстро, что карты устаревали за несколько часов.
Сталин вышел из здания Наркомата и, по воспоминаниям очевидцев, произнёс фразу, которая потрясла тех, кто её слышал: 'Ленин оставил нам великое наследие, а мы, его наследники, всё это потеряли.'
И уехал на дачу.
Кремлёвский журнал не зафиксировал ни одного посещения его кабинета ни двадцать девятого (после возвращения из Наркомата), ни тридцатого июня. Почти двое суток – пустота.
Но именно в эту пустоту и ворвались его ближайшие соратники. Молотов, Берия, Микоян, Маленков приехали на дачу с готовым проектом: создать Государственный Комитет Обороны. Они заранее распределили между собой роли – что было немыслимо по правилам сталинской системы власти. Вождь не стал возражать. Он принял предложение и вернулся к работе.
А через три дня случилось то, чего ждала вся страна.
Третьего июля тысяча девятьсот сорок первого года в Кремль протянули специальную линию связи. К микрофону подошёл Сталин.
Дача Сталина, из архива, где то 1952 год
Юрий Левитан, легендарный диктор Всесоюзного радио, приехал в Кремль, чтобы объявить выступление. Потом он рассказывал, что Сталин так волновался, что Левитану пришлось выйти в соседнюю комнату, чтобы не смущать его своим присутствием.
Историк Михаил Рабинович, в те дни аспирант Ленинградского университета, оставил воспоминание о том, как звучала эта речь из репродуктора: было слышно, как булькает вода, наливаемая в стакан, и как дробно стучат зубы о край стекла.
Вождь нервничал. Но он начал говорить.
И первые слова были такие, каких от него не ожидал никто.
'Товарищи! Граждане! Братья и сёстры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои!'
Братья и сёстры.
Друзья мои.
Вы понимаете, что произошло? Партийный лидер, генеральный секретарь, человек, которого называли 'вождём народов', – обратился к стране не как начальник. Не как глава государства. Он обратился как человек – к людям.
До этого дня официальная советская риторика знала 'товарищей'. Знала 'граждан'. Но 'братья и сёстры' – это были слова из другого мира. Так говорили в церкви. Так обращались к близким. Так звучала не политика, а мольба. И люди это услышали.
Речь, которая впечатлила миллионы
Сталин говорил двадцать минут. Он признал: положение тяжёлое. Враг занял Литву, значительную часть Латвии, западную Белоруссию, часть Украины. Над Родиной нависла серьёзная опасность. Он не прятался за лозунгами. Впервые он говорил о войне не на чужой территории и не малой кровью – а о смертельной схватке за выживание.
И он объяснил, что делать. Перестроить всю работу на военный лад. Создавать народные ополчения. Вести партизанскую войну в тылу врага. Не оставлять противнику ни килограмма хлеба, ни литра горючего. Он назвал эту войну 'всенародной Отечественной войной'. Именно после этого выступления в оборот вошло словосочетание, которое навсегда закрепилось в истории: Великая Отечественная война.
А закончил он так: 'Все наши силы – на поддержку нашей героической Красной Армии, нашего славного Красного Флота! Все силы народа – на разгром врага! Вперёд, за нашу победу!'
Эффект этой речи измерить трудно. Но он был.
В документах того времени зафиксировано: после третьего июля изменилось настроение на предприятиях. Трудовая дисциплина, расшатанная паникой первых дней, окрепла. Люди записывались в ополчение. Молодёжь шла в военкоматы, не дожидаясь повесток.
Не потому, что Сталин приказал. А потому, что он наконец заговорил. И заговорил – как свой.
'Братья и сёстры' – эта фраза разрушила стену между вождём и народом. Пусть на время. Пусть в условиях катастрофы. Но именно эти два слова оказались сильнее любого приказа.
Рабинович в молодости
Историки до сих пор оценивают речь третьего июля по-разному. Одни считают её переломным моментом, который мобилизовал страну. Другие обращают внимание на то, что радиоприёмники у населения были изъяты ещё двадцать пятого июня – по постановлению Совнаркома – и далеко не все могли услышать эти слова непосредственно по радио. Многие узнали о содержании речи из газеты 'Правда', напечатавшей полный текст, или из передач проводного вещания.
Но факт остаётся фактом: после одиннадцати дней молчания Сталин произнёс слова, которые страна запомнила на десятилетия. Не лозунг. Не приказ. А обращение к живым людям – как к братьям.
А через неделю, десятого июля, он возглавил Ставку Верховного командования. Девятнадцатого июля принял полномочия наркома обороны. Восьмого августа стал Верховным Главнокомандующим. Растерянность первых дней осталась позади.
Но началось всё – с двух слов.
Сергей Ткаченко