В 1954-м мне было двадцать, ему тридцать. В последней картине — мне шестьдесят, ему семьдесят. Между этими цифрами — алхимия, которую до сих пор никто не разгадал.
Нас спрашивали: «У вас что-то было?» Мы пожимали плечами. Марчелло однажды сказал журналисту: «Женщина, с которой у меня самые долгие отношения — это София. С 1954 года». А потом добавил: «Между нами ничего не было. Сказать “дружба” — слишком банально. Это нечто иное».
Его мама, синьора Ида, звала меня на обед: «Софи, завтра кролик по-охотничьи». Она жила в двухкомнатной квартире, не притворялась богатой и гордилась сыном. Когда Марчелло дали награду, она вставила диплом в рамку и показывала соседям. Но переживала из-за его романов. А нашу связь одобряла. Если видела его с другой актрисой в кино, звонила: «Ты поссорился с Софией?»
Мы не репетировали. Просто выходили на площадку и работали. Де Сика понял нас первым, потом эстафету приняли Ризи, Скола, Вертмюллер, Олтмен. Мы знали друг друга настолько, что для роли достаточно было быть собой. «Софи, поехали?» — и мы ехали.
Секрет? Естественность. Мы показывали Италию — то бедную, то снобистскую. Публика узнавала себя. Наш стиль называли «Italian way of life» — ироничный, сдержанный, оптимистичный. Мы были счастливы, и это чувствовалось.
Марчелло говорил: «Я верю в друзей, в природу, в хорошую еду, в работу». Без съемок он чувствовал себя «флагом без древка». Я, наоборот, строю жизнь как сценарий. Он был безалаберным, признавался: «Кто-то должен подливать мне масло в огонь, иначе он погаснет».
Его считали поверхностным. Но кто бы на его месте так легко выносил обсуждения? Для меня игра — обнажить чувства. Для него — спрятаться за чужими. Мы не лезли в чужую жизнь, не терпели сплетен. Ярлык «latin lover» его бесил. «У некоторых любовных историй побольше моего», — отмахивался он. Софи Лорен «Вчера, сегодня, завтра. Моя жизнь.»
Aleksandra Micura