В одном из своих интервью Никита Сергеевич Михалков поведал одну замечательную историю про дедушку Путина.
"Впервые я услышал ее от президента, - сказал режиссер, - он воевал в Первую мировую войну на австрийском фронте. Однажды он выглянул из-за бруствера и увидел, как австриец в него целится. И он успел первым выстрелить и ранил этого австрийца.
И вот он сидит у себя в окопе, а тот стонет. Больно ему. Ранен. А дед сидит и слушает. Он дождался ночи, перелез через бруствер. Дополз до этого австрийца и своим пакетом перевязал ему рану. И вернулся обратно. Пока его никто не видел, чтобы его не расстреляли за предательство. Вы можете мне назвать хоть одного солдата в мировой армии, который так сделал?" - вопрошает Михалков дрогнувшим от умиления голосом.
Эту историю поведал миру уже старенький Михалков с клюкой и скрипучим голосом.
А вот как бы она звучала в роли господина Паратова из фильма "Жестокий романс"?
ИСТОРИЯ ОДНОГО ИНТЕРВЬЮ ИЛИ ЕЛЕЙ ВЫСШЕГО КАЧЕСТВА
В комнату ворвался запах дорогого парфюма и старых театральных кулис.
На трибуну, слегка покачивая породистыми плечами, взошёл Никита Сергеевич - человек с лицом статского советника, но с повадками опытного закупщика дынь.
Глаза его лучились таким мужским обаянием, что сидевшая в первом ряду журналистка инстинктивно зажмурилась, опасаясь взгляда блестящего барина.
- Вы понимаете, - заговорил Мэтр, и голос его сразу же приобрёл ту неповторимую густоту, от которой в радиусе трёх километров моментально засыхают чернила и плавятся стеариновые свечи. - Я открою вам тайну высшего порядка. Тайну деда! Личного деда... Самого!
Журналистка преданно застрочила в блокноте.
По залу поплыл аромат монументального подхалимажа, густой и тягучий, как школьный компот, в котором стоит ложка без всякой помощи Кашпировского.
- Четырнадцатый год! - гремел Никита Сергеевич, вздымая к потолку длань, привыкшую к государственным премиям. - Окопы! Австрийский фронт! Грязь, шрапнель и полное отсутствие культурной программы!
И вот из-за бруствера, этого мрачного порождения сумрачного германского фронта, выглядывает дед Владимира Владимировича.
А на него, вы не поверите, целится живой австриец!
Австриец целится в деда!
Каков аверс? Каков реверс?!
Некоторые особо впечатлительные слушатели уже начали подозревать, что австриец впоследствии тоже окажется дальним родственником президента, но по европейской линии.
Мэтр сделал паузу, драматически шевельнув усами.
Присутствующие затаили дыхание, ожидая как минимум явления Владимира Соловьёва с пулемётом "Максим".
- Но дед, воспитанный в духе строгого уважения к будущей вертикали власти, стреляет первым! - победоносно восклицает Никита Сергеевич.
- Бац! И австриец падает. И вот тут начинается то, чего мировая буржуазная мысль понять не в состоянии. Австриец стонет за бруствером. Стонет, мерзавец, на чистейшем венском диалекте. А дед сидит в окопе и страдает душой. Час страдает, два страдает... Ждёт, пока стемнеет, чтобы совершить акт невиданного милосердия в обход военно-полевого суда.
Никита Сергеевич перешёл на конфиденциальный шёпот, от которого у Билла Гейтса волосы стали дыбом.
- И вот - ночь! Тьма, как в голове у Дмитрия Медведева.
Дед берёт свой индивидуальный пакет, зажимает в зубах усы и ползёт в стан врага.
Вокруг свистят пули, воют мины, свои же часовые готовы всадить ему в спину три линейных патрона за измену Родине.
А он ползёт!
Историки потом долго спорили, полз ли дед по-пластунски или его несла вперёд сама сила гуманизма.
Доползает, бинтует этого австрийца, возможно, даже целует его в лоб по-нашему, по-русски, и ползёт обратно.
Вы представляете?!
Мэтр обвёл зал глазами, в которых дрожали слёзы чистейшего, беспримесного умиления.
Это был триумф.
Это был бенефис.
Это был такой глубокий и виртуозный изгиб спины, перед которым померкли бы лучшие мастера лакейского жанра времён Людовика XIV.
- Вы можете мне назвать хоть одного солдата в мировой армии, который так сделал?! - вопросил Никита Сергеевич, и голос его, не выдержав накала верноподданнических чувств, сорвался на нежный девичий фальцет.
В воздухе повисла звенящая тишина.
Австрийский генштаб в полном составе схватился за голову.
Логика, тихо всхлипнув, ушла топиться в Дунае.
Здравый смысл попросился в нейтральную Швейцарию.
История сделала вид, что её нет дома.
И только раненый австриец, намертво замотанный дедовским пакетом прямо поверх шинели и каски, продолжал сидеть в окопе 1915 года, силясь понять: это уже была всемирная отзывчивость славянской души или Никите Сергеевичу просто позарез нужен бюджет на новую историческую киноэпопею?
По некоторым сведениям, именно этот австриец впоследствии стал первым человеком в Европе, который, услышав очередную героическую историю, машинально проверял, не перебинтована ли у него голова поверх каски.
Он сидел, моргал и мучительно вспоминал: то ли его действительно ранили под Перемышлем, то ли он случайно попал на съёмки очередного фильма Никиты Сергеевича, где бюджет давно закончился, а патриотический монолог всё ещё продолжался.
Логика утонула в Дунае.
Здравый смысл эмигрировал.
А Никита Сергеевич продолжал стоять посреди этого интеллектуального пейзажа, сияя так, словно только что лично вручил дедушке Путина орден за спасение австрийца, Австрии и всего мирового гуманизма сразу.
Shmiel Sandler
TEREF