Кто помнит?
Под "орком" я имею в виду носителя той этической модели, в которой нормально и почетно увозить домой унитазы на броне. В которой нормально расстреливать пленных, насиловать гражданских и внаглую выворачивать наизнанку любую правду, чтоб прикрыть себе пригорелый зад.
Кажется, в нашей военной прозе Великая Отечественная - это будто несколько совсем разных войн. У Константина Симонова орков не было вовсе. Я привез из Тбилиси в стопке ветхих русских книжек сборник "Дни и ночи". Там про Сталинград. Но никаких кишков и кровищи, почти без описаний собственно боя. Солидные обстоятельные герои уютно (!) строят блиндажи, обживают руины, воюют как работают, исполняя "ратный труд", остаются людьми в любых обстоятельствах, про смерть не говорят совсем или говорят скупей Хемингуэя. Так же скупо, достойно, по-мужски красиво и с уважением ухаживают за девушками в форме. Мудро командуют. Очень странная "военная проза" - нынешними глазами, когда-то ее дразнили "генеральской". Я в детстве любил читать Симонова и сейчас завис на паре глав. Это одна война.
А чуть старше я читал Бондарева, "лейтенантскую прозу". Это другая война, отчаянная. Страх, трусость, шок, не обстоятельный труд, а трагическая необходимость, люди на грани смерти и слома. Это звалось "окопной правдой", критики с непривычки тогда это ругали за "наутрализм".
И не знаю, как вы, а я впервые орка в погонах увидел в одной из повестей у Бондарева. В "Береге" у героя-лейтенанта-альтер-эго-автора был лютый антагонист "сержант Меженин", в фильме его потом страшно и мощно играл Гостюхин. Бондарева-фронтовика просто колотило от ненависти к нему, В сюжете той повести судьба его лейтенанта была на грани поражения и гибели, "орк" грозил, играл внаглую и почти побеждал. Из-за него погибал другой лейтенант. А начальству орк нравился, "умеет воевать". По сюжету его пещерность оправдывалась сломом из-за гибели семьи.
Но я и подростком уже знал этот типаж, я встречал таких людей даже среди одноклассников, и среди старших. Это не казалось следствием шока, просто они были другими с детства, с азов воспитания. Альтернативное видение мира - урвать, оттеснить, подавить, "на всех не хватит", "мое или ничье", "чужой не человек" - всё всем знакомо. Просто в 70-80-е они не стреляли.
Сколько таких было в моей "обычной школе"? Половина, треть, если копнуть? В физмат-классе, потом, они точно были в меньшинстве, часть из них еще колебалось "между мирами". Я никогда не учился в "неблагополучных" школах, но уверен, там иное соотношение. Может, как в армии? Когда я служил срочную, "Меженины" были подавляющей силой, а "между мирами" колебалась бОльшая доля остальных. Наша часть считалась "благополучной".
Но в лейтенантской шестидесятнической прозе твердые душой лейтенанты все-таки отстаивали свою правду перед антагонистами-подлецами-сержантами, частично погибая, но никогда не ломаясь. В отличие от людей в моей реальности.
А потом я читал Василя Быкова - и это уже была третья война. В его поздних повестях рулили вовсе не мудрые суровые мужчины, а те самые подлецы, всех чинов и званий. Подставляя зазря под смерть и боль лучших - и лейтенантов, и рядовых, и медсестер, и "мирняк", не считая и не жалея, не думая. Помню, как автора ругали за "сгущение красок".
А уж потом, в XXI веке, были воспоминания Николая Никулина, смотрителя Эрмитажа. В его прозе в Германию входила миллионная армия торжествующих "сержантов Межениных". Без тормозов, с жаждой мести, с моральным правом на любое насилие, не говоря уж про грабеж и засирание всего "ихнего", "аккуратненького".
Эти "генеральская", "лейтенантская", "сержантская" и "солдатская" проза - четыре несовместимых описания одной войны и одной армии. Нашей.
Мой дед, судя по документам его части, дошел до Кенигсберга. Он был майор медицинской службы в конце войны. В семье об этом не говорили, часто вспоминали лишь бедствия 1941-42. И звучало то самое - "Только бы не было войны!" В какой-то момент в детстве я спросил старших "а у нас тоже есть трофейные вещи?" Мне как-то скупо ответили, что нет, вообще-то нет. В доме вообще не любили "чужие вещи". "Не бери чужое".
Потом я был на войне сам, уже взрослым, в Чечне, недолго. Был в армейских палатках, застланных ворованными в аулах коврами. Видел, как смотрят ворованные там же видаки и телеки. Бахвальство про насилие над местными - слышал, хоть сам не видел. Но я помню дело Буданова и уверен, что это не уникальный кейс. В Дагестане местные удивлялись грабежам российских войск - "Мы же свои!?" В Чечне отмахивались - "Что думать про барахло, главное сами живы".
В 1999-2000-м я видел в действии армию "сержантов Межениных". В которой бондаревский антигерой-сержант был бы вполне нормальным, положительным, "а что такого?" А вот бондаревские лейтенанты-"мушкетеры" просто не выжили бы, мне кажется.
Прошло четверть века, и, кажется теперь этическая система Меженина - это общественная норма, от Кремля, МИДа и Госдумы до народных телешоу и последней каптерки.
Я никогда не носил и не отправлял фотографию своего деда на шествия. Как-то рука не поднималась - его память не для того, чтоб носить на палке. Его память живет у нас в доме, как и рефрен "Только б не было войны!" Я не застал его почти, но знаю, он был веселый, по-моему, скорее бесконфликтный, "на позитиве", человек, деревенский пацан начала ХХ века. Он фотографировал и рисовал, собирал хорошие книжки. "На палке" ему точно было бы неловко.
Его фото с бабушкой осталось на могиле. Уезжая, я смотрел ему в глаза и думал, что бы он мне сказал. Кажется, он махнул бы: "Уверен? Так делай, рискуй, и удачи вам!"
В посте - кадры из фильма "Берег" (1983, СССР, реж. Алов и Наумов). Фильм у них не лучший. Да и прозу Бондарева сейчас читать неловко - язык спотыкается, тот же Симонов писал чище и проще. Но орк выведен точно, ясно и с неугасшей яростью. И Гостюхин сыграл его на 100%.
А когда вы впервые встретили "орка" в книжках и кино? А в реальности?
И какая из четырех Великих Отечественных войн в русской прозе - настоящая для вас? Кто воевал тогда, кем были наши деды? Что и когда случилось с нами потом?
В фильме герои, попавшие под замес военной истории 40-х, в старости встречают самих себя - следующих, бодрых, молодых, в джинсе, на позитиве, в... Гамбурге. В европейской толпе. Кажется, угадано верно. "Прекрасная Россия будущего" теперь разгуливает здесь.
Artem Chernov
TEREF