Зал Генеральной Ассамблеи ООН, октябрь 1960 года. За столом советской делегации сидит молодой мужчина в строгом костюме. Рядом – Никита Сергеевич Хрущёв, первый секретарь ЦК КПСС, который через несколько минут начнёт стучать ботинком по столу.
И скоро мир услышит фразу, которую запомнят на долго
Молодому человеку двадцать семь лет. Он – переводчик. И от того, какое слово он подберёт в следующие секунды, зависит, услышит ли мир угрозу ядерной войны – или политическую метафору.
Его звали Виктор Суходрев.
Суходрев не выбирал профессию – профессия выбрала его. В 1939 году его мать получила назначение в советское торгпредство в Лондоне. Мальчику было шесть лет. Английская школа, английские друзья, английские считалки во дворе. Русский он стал забывать.
Позже он вспоминал, как в бомбоубежище торгпредства во время ночных налётов люфтваффе спрашивал маму: 'А о чём говорят эти дети?' – показывая на советских ребят. Ему было проще думать по-английски.
В Москву семья вернулась после войны. Виктор пошёл в обычную советскую школу. От уроков английского его освободили – преподавателям было нечему его учить. После школы он поступил в Военный институт иностранных языков.
И тут случайность изменила его жизнь.
Виктор Суходрев в молодости
В 1955 году однокурсник рассказал отцу – чиновнику из Министерства строительства – про молодого студента, который говорит по-английски как настоящий британец. Министерству нужен был переводчик для делегации в Англию. Суходрев поехал. Это был его первый официальный перевод.
А потом о нём узнал Олег Трояновский – легендарный переводчик, который работал со Сталиным и Молотовым. Трояновский устал от переводческой работы и искал себе замену. Он устроил молодому человеку экзамен. И остался доволен.
Так Суходрев попал в Бюро переводов МИД СССР. Ему было двадцать три года. Через две недели он уже переводил на дипломатическом приёме. Зажглись софиты, застрекотали камеры – и в зал вошли живые портреты с первых полос газет: Хрущёв, Булганин, Молотов, Каганович, Микоян.
Страшно было представить, что я буду им переводить, - вспоминал он.
В тот вечер он сорок пять минут переводил Хрущёву. Не по бумажке – Никита Сергеевич терпеть не мог подготовленных текстов. Он импровизировал. Сыпал пословицами, поговорками, шутками. Переходил от холодного сарказма к горячей ярости за одну фразу.
Олег Трояновский (См. картинка 3)
Но самое трудное испытание ждало Суходрева впереди.
Июль 1959 года. Москва, парк Сокольники. В столице открылась Американская национальная выставка. Главный экспонат – типичный американский дом в разрезе. С кухней, холодильником, кондиционером, стиральной и посудомоечной машиной. Всё это – для одной семьи.
По советским меркам – немыслимая роскошь. В стране в это время росли пятиэтажные 'хрущёвки', и Никита Сергеевич горячо доказывал вице-президенту Никсону преимущества многоквартирных домов. Спор у кухонного гарнитура – те самые знаменитые 'кухонные дебаты'.
И вот Хрущёв, распалившись, произнёс фразу, которая войдёт в историю дипломатии:
Мы вам покажем кузькину мать!
Переводчиком в тот день был не Суходрев, а его коллега Юрий Лепанов. Он растерялся. И перевёл буквально: 'We will show you Kuzma's mother.'
Американцы озадаченно переглянулись. Кто такой Кузьма? При чём тут его мать? Журналисты записали фразу как есть – 'Kuzma's mother'. Газеты запестрели заголовками. Одни увидели в этом угрозу. Другие – комедию. Никто не понял.
А Суходрев, узнав о случившемся, полез во все словари. 'Кузькина мать' – бранное выражение, которое используют, когда нельзя произнести более грубое. Что-то вроде 'мы вам такое покажем!' – с оттенком силы и превосходства. Никакой Кузьма тут ни при чём.
Он нашёл свой вариант. И ждал случая.
'Мы вам покажем кузькину мать!'
Случай представился быстро. Осенью 1959-го Хрущёв отправился в первый официальный визит в Америку – беспрецедентное событие в разгар холодной войны. Суходрев ехал с ним.
И вот они в машине, едут по Лос-Анджелесу. За окном – красивые дома, у каждого по машине, а то и по две. Хрущёв смотрит. Молчит. Потом говорит:
'Ну что ж, Америка достигла многого. Ну ничего, мы вам покажем кузькину мать.'
Суходрев начинает переводить. Но Хрущёв перебивает:
'Когда я с Никсоном на выставке был, это неправильно перевели. А это же очень просто. Мы вам покажем такое, чего вы никогда не видели.'
Суходрев на секунду замер. Ни в одном словаре этого выражения в таком толковании не было. Но спорить с Хрущёвым он не стал. Перевёл: 'We will show you something you have never seen.'
Американцы в машине кивнули. Фраза прозвучала амбициозно, но не угрожающе. Дипломатический инцидент не состоялся.
Но кризис мог случиться совсем по другому поводу.
12 октября 1960 года. Нью-Йорк. 15-я сессия Генеральной Ассамблеи ООН.
Хрущёв выступает с трибуны. Он говорит о колониализме, обличает западные державы, требует свободы для угнетённых народов. Речь пламенная: 'Конец, могила колониальному рабству! Долой его! И похоронить его, чем глубже, тем лучше!'
Почему этот холуй американского империализма выступает?!
Сто сорок минут. Больше двух часов. Одна из самых длинных речей в истории ООН – длиннее выступал только Фидель Кастро.
А потом на трибуну поднялся представитель Филиппин. И заметил, что декларация о свободе колоний должна касаться и стран Восточной Европы, которые находятся под контролем СССР.
Хрущёв взорвался.
Он начал стучать кулаками по столу. Требовал слова. Председатель не реагировал. Тогда Хрущёв, по свидетельству Суходрева, схватил то, что оказалось под рукой – плетёную сандалию, которую он до этого снял – и начал колотить ею по столу.
И прокричал в микрофон: 'Почему этот холуй американского империализма выступает?!'
Холуй. Слово, для которого в английском языке нет точного эквивалента. Можно перевести как 'lackey' – лакей. Или как 'stooge' – марионетка. Или как 'toady' – подхалим.
Каждый вариант – с разной степенью оскорбительности. Каждый – с разными дипломатическими последствиями. Мир находился в разгаре холодной войны. Карибский кризис – через два года. Ядерные боеголовки наведены друг на друга.
И вот в этот момент от переводчика зависело, услышит ли мир площадную брань – или политическую критику.
А ракеты на Кубе уже стояли
Суходрев знал главное правило: переводчик – это прозрачное стекло, через которое должен быть виден говорящий. Но иногда стекло должно чуть смягчить свет, чтобы никого не ослепить.
Он не раз корректировал ошибки тех, кого переводил. Однажды на пресс-конференции в Англии глава Совмина Алексей Косыгин сказал журналистам, что британский заключённый в СССР сидит за шпионаж. Суходрев знал, что это не так – речь шла о провозе антисоветской литературы. И перевёл: 'за совершённые преступления'. Дипломатический скандал не состоялся. Косыгин потом поблагодарил его.
Это был негласный договор между переводчиком и властью. Ты слышишь то, чего знать не должен. Ты корректируешь то, что может навредить. А взамен – тебе доверяют.
Семь американских президентов. От Эйзенхауэра до Рейгана. Сто двадцать машинописных страниц стенограммы после одних только переговоров Хрущёва с Кеннеди в Вене. Годы секретных бесед, от которых зависел баланс между миром и ядерной катастрофой.
И всё это – на языке одного человека.
Виктор Суходрев проработал в МИД СССР большую часть жизни. В конце карьеры он получил назначение в секретариат ООН в Нью-Йорке – уже как дипломат, а не как переводчик. Он занимал должность директора управления по делам Генеральной Ассамблеи.
Виктор Суходрев уже в старости
Тот самый зал, где когда-то Хрущёв стучал сандалией по столу, стал его рабочим местом.
В 1999 году вышли его мемуары – 'Язык мой – друг мой'. Книга о том, каково это – быть голосом сверхдержавы. Каждый день подбирать слова, зная, что от них зависит не твоя карьера, а чужие жизни.
Суходрев скончался 16 мая 2014 года. Ему был 81 год.
А 'кузькину мать' в мировой дипломатии помнят до сих пор. Только теперь уже не боятся – улыбаются.
Сергей Ткаченко